Майка

Тогда, после первой операции, Майка уехала к себе в Москву. Она жила в коммуналке. Её соседи купили видеокамеру и они сидели все, как всегда на кухне, обмывали обновку и снимали друг друга. Дата на камере выставлена не верно. Это, скорее всего, конец 93-го года.

Прошло 20 лет. Я просто повторю то, что написалось в 2008-ом в Живом Журнале.

Майка Ландер. Мы познакомились на первом курсе физфака, когда делали какую-то очередную дурку на 8 марта. Майка, с прической как у Анжделы Девис, только рыжая, должна была по сценарию изображать падшую женщину. Она ходила "от бедра" и давилась сигаретой, поскольку не курила. Мы с Резиденцией, не долго думая, научили ее курить. Потом, Майку сделали культоргом факультета и мы были рады, поскольку это был свой человек в тогдашней администрации, т.е. комитете комсомола. Этот самый комитет комсомола, а именно 223 комната на втором этаже физфака по дороге в столовую, на несколько лет превратился в нашу штаб квартиру.

Потом добавилась комната профкома, поскольку в комитете было договорено не пить. У нее всегда была заначка. Нам никогда не удавалось выцыганить у нее последний трояк, хотя мы точно знали, что он есть,  как тот суслик. В любое время суток мы выбирались из любого места города именно благодаря Майкиной заначеной трешке. После поздних посиделок или, как это у нас называлось, репетиций, по дороге на наш последний автобус, это был

традиционный моцион - сажать Майку на такси.
Как то, отыграв очередной фестиваль, мы по традиции затаренные спиртным собирались отметить окончение этого, как теперь говорят, проекта. Но вахтер отказался в такой поздний час пустить нас в профком. Майка повезла нас куда-то. Как потом выяснилось это была квартира ее родной сестры. Она сама там гуляла со своей компанией, но мы прекрасно разместились в выделенной нам комнате и даже почти не пересекались.

Тогда я познакомился с Алкой. Большая, можно было бы сказать кустодиевская женщина, если бы не явные национальные черты. Она с успехом командовала бригадой мужиков ремонтников с каком-то РСУ. Один из них, Гена, маленький и черный, регулярно ее куда нибудь подвозил на своем мотоцикле. Алка чудно смотрелась в его мотоциклетной коляске со шлемовой катрюлей на голове.

Первый раз я попал к ней домой, когда на репетиции посвящения в студенты, я в прыжке, куражась, порвал по шву брюки, причем от ширинки до задней петли для ремня. Благо дело было осенью и пальто прикрывало мой срам. Майка сказала, что у нее дома есть швейная машинка, но еды никакой. Пока она строчила на машинке, было приготовлено овощное рагу из  купленых по дороге польских мороженных овощей. Пришла с работы мама, мы были представлены. С тех пор это рагу так и стало называться робино-рагу.

Мама - Сана Борисовна в простонародье, а на самом деле Сара Бенциановна. Мы ее поддразнивали, называя на местный  манер Сония Бареевна. Большая женщина с маленькими глазками, большим носом, классически картавая и с совершенно  обезоруживающей грустной улыбкой. Я хорошо помню ее извиняющийся взгляд, когда Майка или ее старшая сестра Алка, совершенно обыденно бросали ей "Мам иди на фиг",

в ответ на очередное увещевание.- Хр-хоб! Ты видишь как они со мной гх-разговах-ривают!?
Как-то я был по дороге из командировки домой, естественно через Москву. Она уволокла меня на подмосковный слет выдав чей-то ватник и собственные кросовки почти на три размера меньше, в которых я ходил поджав пальцы и чувствовал себя как тот поросенок на протезах. Всю ночь лил дождь. Мы грелись водкой и жались к костру её фрязинского куста, периодически подходя к поляне, где шел нескончаемый концерт. В поезде, по дороге домой, от меня шарахались люди - так я кашлял.
Она распределилась во Фрязино. Фрязька, "Фря из Фрязино"... Она быстро обросла друзьями и как то быстро ей стало во Фрязино тесно. Майка сдавала кровь и на отгулы плюс выходные моталась в Москву. Потом, не без махинаций, ей удалось переселиться в столицу сначала в одну коммуналку, потом в другую. Где она только не работала, но в какой-то момент она оказалась референтом Татьяны Никитиной в министерстве культуры России. В прачечной, как она называла эту работу.
В этот период на ее день рожденья мы и позвонили ей толпой на утро после пьянки." У меня язва и меня хотят упечь в больницу"- сказала Майка. "Ты что будешь лежать там в больнице в чужом городе !?"-кричали мы. "Приезжай немедленно, и будешь лечиться сдесь. А уж мы постараемся!" Не знаю, что повлияло на ее решение, но Майка приехала.
Месяц ее лечили от язвы. Потом Володя Муравьев сказал, что так не годится, и чтобы она приехала к нему. Её практически сразу положили на операцию и отрезали две третьих желудка. Муравьев сказал, что раз вообще сразу не зашили, значит надежда есть. Потом была еще операция. Немного очухавшись, Майка уехала в Москву, заявив, что химию она может проходить и там.

Больше полугода Майка прожила в Москве одна. Денег, которые ей высылали родители не хватало. В министерстве она уже работать не могла. Ей помогли найти работу секретарем на неполную ставку.

А потом сил стало не хватать и она приехала в Казань. Она поселилась у сестры, поскольку не могла видеть трагические лица родителей.
Мы бывали у нее по очереди. Близился очередной день рожденья 29 апреля. Кто-то сказал, ей, что день рожденья это критический период, и что после него все пойдет на лад. И она воспрянула. В середине апреля был ежегодный фестиваль КСП и Майка была там нарядная только очень худая.

Подходил Володя Муравьев, подходили многие... Майка сияла, но под конец сил уже не оставалось и ее увезли домой. В день рожденья Алка собрала гостей. Маечка полулежала за столом, нарядная и накрашенная. А после дня рожденья ей резко стало хуже. 6-го мая я заехал к ним в обед. Майка лежала и почти все время спала. В какой-то момент она проснулась, попросила пить.

Я дал ей попить, она взяла меня за руку и сказала - "Я вас всех очень люблю"
Алка сказала, что кончился морфий и ей нужно срочно в поликлинику. Я остался. Через некоторое время пришла врач. Майка спала, а врачиха заглянула к ней в комнату и попросила разрешения позвонить. "Да, можешь давать, хотя ноги опухшие... тут уже всё" - сказала она в трубку. У меня натурально сперло дыхание от злости. "Вы бы хоть потише", еле выдавил я. "Она все равно не слышит" - уверенно заявила врач и ушла. Оказывается они держали Алку в поликлинике, а сами послали кого-то проверить.
В этот день у меня на работе была получка и пропустить этот момент я не мог, поскольку в последнее время мне часто приходилось ездить на такси и деньги давно закончились. Как только я зашел в комнату на работе, раздался звонок. "Роба, приезжай, что-то не так"- сказала Алка. Я тут же сорвался поймав очередного частника, благо уже было на что. Когда я примчался, то первое, что я увидел, это завешенное зеркало. Я не успел.
Помню, что когда привезли временный памятник, то на нем был уже выгравирован 1994 год, но не было месяца и числа. Трудно представить чувства, с которыми старший Ландер заказывал этот памятник. В день похорон резко испортилась погода. Мы везли Майку в похоронном автобусе, несколько друзей, смотрели в глаза друг другу и у всех текли слезы. Потом мы несли ее скользя и увязая в какой-то размокшей глине. Всё пунктиром...
А потом уже дома у Алки, когда выпили и отогрелись, Серега Кулагин взял гитару - "...Кто нибудь утром сегодня совсем не проснется, Кто-то сегодня губами к губам прикоснется..." И нас прорвало, мы все, включая мужиков, пели и рыдали в голос.

Когда Майка уже была больна, Сана написала письмо в Израиль. Я забирал из Москвы посылку и письмо, присланные оттуда. Письмо было написано на идиш, человеком прожившим около 30 лет в Израиле, поэтому ушло несколько дней, пока письмо было переведено двумя переводчиками с идиша и иврита. Писал Саша - одноклассник Саны. Оказывается в Израиле существует общество выходцев из местечка Мир в Белоруссии. И эти люди собрали деньги на лекарства для Маечки.

Я знал, что Сана Борисовна воевала и мы всегда поздравляли ее с Днем Победы. И вот как то, после такого поздравления, слово за слово, я узнал, что Сана была в гетто, а потом ей удалось бежать и она была "дочь полка" в одном из партизанских отрядов в Белоруссии. У меня как раз это был период "Эксодуса". И вот передо мной сидел человек, участник этих событий. Она вспоминала. О том, что старшим надзирателем гетто был еврей, которого фашисты не опознали, поскольку он был белобрысым. И как он узнавал о карательных акциях и помогал людям бежать. И что коммендант гетто, немец, пришел к нему пьяный, намекнул на то что его раскрыли, положил на стол пистолет и ушел. И тому удалось скрыться. И через много лет она узнала, что он стал католиком и служил в одном из храмов в Хайфе.
Когда я приехал в Израиль, я встретился с этим бывшим однокласником. Саша рассказывал, что он из польских евреев, и что их спасло то, что перед войной его и родителей сослали в Сибирь. Когда после войны в 46-м, он вернулся в местечко, он не нашел в живых практически никого. Он нашел Сарочку и сказал ей: "Сара, война кончилась, но границы еще открыты. Поехали со мной в Палестину!" Но Сарочка сказала, что она пионерка и не может бросить свою советскую Родину. Сана Борисовна до сих пор убеждена, что все что ей довелось пережить не прошло даром, и отразилось в страданиях дочери.

Этим летом (2007) я был у них. Больно видеть как стареют близкие люди. Старший Ландер до сих пор востребован на заводе, хотя давно на пенсии. Правда пенсия мизерная, и как говорит Сана, если бы не её германская компенсация, они бы не прожили. Та же улыбка, но в глазах не грусть, а боль.

 UPD: Вот уже несколько лет, как не стало Вилена Григорьевича.

День солидарности или "12 пернатых просятся на север"

Когда-то, когда на плакатах, в основном, изображали пожилых людей в серых костюмах, случилось, что у двух замечательных людей из нашей компании, которые к тому же были мужем и женой, день рожденья оказался в один день, 6-го декабря. Они переехали жить в город Ульяновск. Там за Волгой строился гигантский авиакомплекс и был реальный шанс получить квартиру. Что и случилось практически одновременно с выходом Серёги на работу. Галка, посмотрев квартиру, от волнения тут же поехала рожать Дашку. И вот году в 85-ом, в этот замечательный день, мы в первый раз решили отметить их дни рожденья. Мы, это несколько казанцев, и одна новоиспеченная москвичка. Естественно, что в той компании были и новые ульяновские друзья наших именинников. Мой поезд из Казани приходил на вокзал примерно за час до московского. Иногда я ждал, а если он задерживался, то брал такси и ехал сам. Обычно мы с Майкой были первыми, в 5 утра. Мы садились на кухне, заваривали крепкий чаёк, закуривали и начинали разговаривать. Телефоны тогда еще мало у кого были, интернета тоже не было, и у нас накапливалось. В 7:30, Галка, при полном параде, уходя в школу, где она была учителем математики, ставила на стол первую бутылку водки и строго заявляла - "Без меня ни-ни!" И мы продолжали трепаться зная, что больше двух уроков она все равно не протянет. Вся школа уже знала, что у Галки в этот день полон дом гостей и что её ждут не дождутся. Директор школы, Галкин однофамилец, из года в год вызывал ее после пары уроков и отправлял домой. Она влетала с мороза в квартиру на ходу сбрасывая с себя сапоги с криком "Наливай!" и мы наливали... Обычно часам 3 дня мы останавливались. Дамы начинали готовится к оффициальной части. Макияж, шефон, туфельки... Мужики тоже доставали рубашки и галстуки. В 5 часов приезжали Галкины родители. Потом собирались еще гости. Мы садились за стол в тогда еще единственной комнате и начинали чевствовать именинников. Часам к 8 вечера, после "горячего", мама произносила долгжданную фразу: - Галь (с ульяновским подъездом, кто знаком), мы наверное уже поедем, может быть нам Дашеньку ссобой? - Мам (с тем же подъездом), ну что ты, не беспокойся, только если вам с папой не трудно, - отвечала Галя Потом, когда родился сын Яшка, следовала вторая фраза: - Галь, может быть мы и Яшеньку зеберем, а то что он тут один-то... - Мам, только если вам не трудно! - Да нет, что уж там, внуки чай. Кто-то кидался одевать детей, кто-то уже ловил такси... провожали, как говорится с гиком, свистом и пословицами ... Когда машина отъезжала, Галка влетала обратно в квартиру с очередным кличем "Наливай!" Мы наливали непрерывно. И как это водится, не имело значения сколько было куплено, сколько было гостей кроме нас и сколько мы привозили с собой. Все соседи знали и были готовы к тому, что у нас закончится и мы прийдем к ним. Эти "дни солидарности", как мы их называли, обрастали легендами и традициями. У меня, например, "оффицальным" поводом поездки в Ульяновск был "поход за курями". Казань всегда жила в режиме "голодного Поволжья" а ульяновский авиакомплекс снабжался относительно неплохо. Накануне предстоящего события из Казани летела телеграмма примерно такого содержания "12 пернатых просятся на север". Это означало, что по приезде меня будут ждать на балконе 12 замороженый куриц. В год, когда у меня должен был родится сын, я не смог приехать. Я метался как подраненый. Я уже знал поминутно что они там без меня делают и забрасывал их безумными телеграммами типа "Петрухин потерял кепку Вяземской. Швондер" или "С довольствия снять, из списков не вычеркиавть." Каждый год на празднике появлялись какие-то новые люди. Они, видимо прослышав про нашу гоп-компанию, хотели быть причастными, но в результате, обычно, просто рождался новый анекдот, который потом рассказывали уже следующим вновь прибывшим. На земле нет больше такого места, такой точки, где я и мне столько наливали. Но никто и ни разу там не был пьян. И я нигде больше не ощущал такого куража как там. Той первой компанией мы отмечали этот день в Ульяновске 10 лет подряд. Нам не мешало, что некоторые из нас меняли города проживания, все съезжались в близжайшую субботу после 6-го числа из Казани, Москвы, Донецка и, один раз, из Красноярска. Когда квартира из однокомнатной превратилась в трехкомнатную, мы по прежнему, в основном, сидели на кухне. Потом, ребята развелись. Потом не стало Майки. Потом я уехал в Израиль. Но каждый год 6 декабря, я чувствую этот день. Мне ужасно не хватает их всех. И я звоню ...

Publication :-)